С ним постоянно происходят подобные вещи. Иметь дело с этими англичанами – все равно что пожимать руку другу, которого, как тебе кажется, ты прекрасно знаешь, и вдруг обнаружить, что в твоей руке – пустота, один туман. Мысль здесь не встречала ответа, и никакое сходство языка не могло заполнить эту брешь. Он видел, что доктор Фелл смотрит на него поверх очков, прищурив глаза; в следующую секунду, к его великому облегчению, доктор рассмеялся.

– Я же вам говорю: это Англия, – сказал он. – Ни один человек не станет его беспокоить. Ведь все это слишком тесно связано с поверьем, что Старберты погибают, сломав себе шею.

– Ну и что?

– Самое странное, – сказал доктор Фелл, наклонив свою крупную голову, – что, как правило, так оно и происходит.

Больше на эту тему не говорили. Вино, выпитое за обедом, видимо, несколько утихомирило возбуждение доктора, или же он предавался размышлениям, что можно было заключить по равномерной пульсации его сигары, которая то вспыхивала, то вновь покрывалась пеплом. Он накинул на плечи старый рваный плед, длинные густые волосы то и дело падали ему на лицо. Рэмпол мог бы подумать, что он дремлет в своем уголке, если бы не глаза – умные, проницательные глаза, глядящие сквозь пенсне на широкой черной ленте.

Чувство нереальности, владевшее американцем, окончательно утвердилось в нем к тому моменту, когда они приехали в Чаттерхэм. Красные огоньки последнего вагона скрылись, унеся с собой прощальный гудок паровоза; на платформе царила тишина. Где-то вдалеке залаяла собака, ей ответил целый хор других, потом все стихло.

Белая дорога вьется меж деревьев и ровных лугов. Места болотистые, над землей стелется туман, черная вода поблескивает в свете луны. Кусты живой изгороди источают аромат боярышника; светлая зелень хлебов покрывает холмистые поля; отовсюду слышатся размеренные трели сверчков; на траве сверкают прозрачные капли росы. Доктор Фелл в своей широкополой шляпе, с накинутым на плечи пледом, с трудом шагает впереди, опираясь на две палки.